ОТ ЗЕМЛИ

№18 (192) от 2 мая 2001 г.

Более колоритной фигуры среди председателей колхозов я не знал: бывший зэк, кавалер ордена Ленина, гроза гаишников...

Председатели всегда были номенклатурой обкома партии. Дрыгин считал председательский корпус вроде элитных частей в армии и придавал большое значение их подбору.

Тимофея Александровича Иванова узнали мы после укрупнения колхозов, когда наш маленький колхоз влился с несколькими другими в один большой - “Шексна”, - растянувшийся в длину километров на тридцать.

У колхоза-гиганта и председателем стал настоящий гренадер. Ростом Тимофей Александрович был под два метра. Кулаки по пудовой гире. Хмурый под кочками бровей взгляд, массивная челюсть, двигавшаяся словно на шарнирах, редкая, малословная речь. И правил Иванов круто.

...Как живая стоит в глазах картинка. В колхозе нашем после укрупнения мужики ударились в пьянку. Наверное, снимали психологический стресс. Кому понравится, что тебя словно крепостного со всей семьей, имуществом и домом взяли и другому барину “продали”.

Как ни боролись с пьянством - не остановили. Пели даже частушки в сельском клубе про каждого пьяницу персонально:

Без булды напился пьяный

Дядя Митя Чесноков,

Всю семью из дома выгнал:

Поглядите, я каков!

Мужики серчали, бузили, но пили по-прежнему. А народ был отчаянный. Бывало, праздника не пройдет, чтобы кого-нибудь в пьяной драке не захлестнули или не зарезали.

И вот в знойный летний день на крыльце нашего магазина сидели мужики и пили в тенечке горькую, проклиная новые порядки и власть, как тут раздался пронзительный крик: “Тимоша едет! Тимоша!”

По дороге бежали вприпрыжку ребятишки и орали во всю мочь: “Тимоша! Тимоша!”

И тут случилось невероятное. Словно горох посыпались мужики с крыльца и пошли на уход. Кто огородами, кто в канаву упал и пластуном по канаве, кто за сарай спрятался...

По дороге, поднимая тучу пыли, летел “газик”, правая сторона которого заваливалась под грузом председателева тела.

В биографии нового председателя был неприятный эпизод. Иванов отбывал в местах не столь отдаленных срок за убийство. Не рассчитал силу удара, защищаясь: превышение допустимой обороны.

А места были и в самом деле не столь отдаленными. Зона была через реку от дома. Потом, спустя годы, когда Иванов стал знаменитым на всю область председателем, кавалером ордена Ленина, приглашали его в колонию на традиционные Дни полезных дел.

Он приходил со своим бригадиром, Георгием Андреевичем Кадыковым, Героем Социалистического Труда, который тоже сиживал на этой зоне: на гулянке обидчику своему ножичком заднее место продырявил.

И вот сидели они оба два, обласканные партией и государством за трудовые подвиги, в президиуме, и колонийское начальство, обращаясь к заключенным, советовало брать пример с бывших выпускников учреждения, достигших таких высот.

С приходом Тимофея Александровича получили наши старухи пенсию. Раньше колхозницам пенсии не полагалось государственной. Получили они колхозный пенсион. Шесть рублей в месяц. Да и колхозников стали рассчитывать не только урожаем, но и деньгами. Первые деньги в нашей деревне!

Богатеть начали быстро. И это обстоятельство год за годом смиряло наших колхозников с ивановским крутым правлением. Год Иванова ругали и боялись, боялись и ругали, но приходило отчетное собрание, выплачивались дивиденды, самые большие в районе, - по рублю на заработанный рубль, и правление Тимофея Александровича получало единодушное одобрение.

Самым богатым человеком, конечно, считался сам Иванов. Но был он до изумления бережлив и даже скуп. У колхозников дома тесом обшиты, а у председателя - соломой обставлен. Штаны на председателе сплошь состояли из заплат...

Только перед самым уходом на пенсию эту чрезмерную скупость председателя будто прорвало. Из Череповца привез в дом целую машину полированной мебели, купил в личное пользование белую “Волгу”, хотя вряд ли у него были какие другие дела, кроме колхозных.

Не терпел Иванов чужого вмешательства в дела колхозные. Тут уж можно было и схлопотать. Как-то раз приехали в район гаишники из Вологды проводить рейд. Выставили пост на территории нашего колхоза.

Видят: едет на “Волге” здоровенный мужичина. Решили проверить документы, властно палочкой на обочину показали. А мужик едет дальше, как будто бы на дороге и нет никого. Кинулись в машину - догонять. Сигналят с проблесковыми маячками - ноль внимания. Обгоняют, ставят поперек дороги машину. “Волга” остановилась.

Подбегает к ней молодой лейтенант, открывает разгневанно дверцу, а оттуда ему под нос здоровенный кулачище. “Вот сейчас, - говорит мужичина, - как дам в морду!” Дверцу захлопнул и уехал.

После того случая с год, наверное, пришлось ездить Тимофею Александровичу без прав.

...Как-то мы убирали картошку на колхозном поле. Я работал тогда в учреждении ОЕ 256/17, то есть колонии. Поля были огромные, работали мы старательно. И через неделю весь урожай был отправлен в колхозные закрома.

Мы варили обед на кромке поля, когда на другом конце поля появилась лошадь с телегою. В сентябрьском остывшем воздухе далеко слышно было позванивание бутылочного стекла. Следом за лошадью ехал “газик”, заваливаясь на левый бок и выдавая шофера. Это ехал Иванов с благодарностью.

- Вот,- сказал он смущаясь, - литки. Спасибо. Хорошо пороботали. Пейте топерь. Сделал дело - гуляй смело.

Ящик без одной бутылки выгрузили у костра. Наш старшой свернул пробку, налил стакан тонкий на 250 граммов:

- Тимофей Александрович, может, с нами стаканчик?

Иванов потоптался грузно, крякнул:

- Ну, биде, стакашок дак можно.

Стакан в его руке превратился в стопочку. Раз... И ни один мускул не дрогнул на председателевом лице. Кто-то сунулся с яблоком. Иванов отмахнулся:

- Не надо.

Молча постоял.

- Может, еще стаканчик? - спросил наш старшой.

- Ну, биде, еще стакашок дак можно.

...После третьего он пожевал от назойливо протягиваемого ему яблока, сел в осевший на левую сторону “газик” и укатил по делам.

- Ну, мужик! - восхищенно выдохнула толпа шефов, видавших в своей колонии строгого режима народу всякого и уже уставших удивляться.

После Тимофея Иванова, казалось, не было у колхозного руля настоящего мужика, по которому так тоскует земля наша русская.

Но вот заглянул я недавно в колхозную контору, не надеясь услышать хороших вестей. Посмотреть, так кругом на селе разруха да запустение, скотные дворы развалившиеся да заросшая кустами давно не паханная земля...

Колхозом уже несколько лет командовал старый мой знакомый Петр Федорович Коркин. Он-то меня и сразил. Не ожидал, что наш колхоз под его руководством поднимется на такие высоты, которые в прежние времена казались сказочными.

На Екимовском молочном комплексе в 1200 голов надой на каждую корову составлял 4500 литров в год. Причем коровы были ярославской, объявленной некогда неперспективной породы. Мало того, от некоторых групп надаивали в год более 7 тысяч литров на корову.

Я вспомнил рекордистку мира 40-х годов корову Вену, которая могла в день давать по 82 килограмма молока, но Коркин лишь усмехнулся:

“Надо учесть, что годовой надой у Вены был в пределах 8600 килограммов при базисной жирности в 3,6%. А у нас, например, корова Карамель. У нее при годовом надое 7010 литров жирность молока составила 5,7%. То есть при базисной жирности ее надой будет намного больше, чем у Вены, - 11500 литров. И таких коров у нас под сотню!”

Вот тебе и неперспективная ярославка, от которой лишь и можно получить настоящее “Вологодское масло”. Вот вам и объявленные недавними преобразователями неперспективные комплексы и сама деревня...

Есть еще порох в пороховницах. Есть еще истинные мужики на русской земле...

1
0