Потаенное семя

№5 (231) от 5 февраля 2002 г.

Потаенное семя


«Может, если бы я не сидел на каторге 25 лет, - говорит Константин Шохичев, - наверно, и не дожил бы до 82 лет...»

Вечный крестьянин

Со стороны старого грязовецкого тракта словно крохотная родинка прилепилась к большой и дымной Вологде деревенька Горка.

Привел меня сюда интерес к замечательному человеку, в прошлом военному летчику, а сегодня главе крестьянского хозяйства, философу, полному неистребимого оптимизма и веры в себя, Константину Александровичу Шохичеву. Его судьба настолько полна самых разнообразных событий, драм и подвигов, что их хватило бы не на одну человеческую жизнь.

Шохичев, в богатой бобровой шапке, в пальто с бобровым же воротником, уже шел навстречу деревенской улицей, выглядывая меня через толстые стекла очков. И не успели мы поздороваться, как дядя Костя тут же завел беседу, которая длилась без перерыва часов шесть или семь. Правда, уже в доме, уставленном дорогой антикварной мебелью, и за столом, опять же антикварным, на котором угощение было тоже не из дешевых. Одна семга чего стоила!

- Девиз моей жизни такой, - сразу заявил дядя Костя, наливая в хрустальные рюмки водочку под семужий балычок, - ни при каких условиях и обстоятельствах не жить на одну зарплату!

- Но большинство живет ведь все-таки! - сказал я со вздохом.

- Это очень плохо, нельзя так жить! - горячо откликнулся Шохичев. - Надо стараться в жизни этой использовать любую возможность, чтобы жить лучше, только, чур, - не воровать, вот тогда жизнь будет иметь какой-то смысл.

- Ну, а у вас жизнь удалась? - спросил я, зная, какие тяготы ложились на плечи этого человека.

Он задумался ненадолго и ответил твердо:

- Я не скажу, что уж совсем хорошо прожил жизнь, но я себя не считаю неудачником... Знаете, я человек без молодости: детство было, юность была, а всю молодость я оставил на каторге. Я ведь на каторге был. И все равно на сегодняшний день я могу так сказать, что даже каторга не прошла даром. Может, если бы я не сидел на каторге-то, а посадили меня в 25 лет, то я, наверно, до 82 лет бы не дожил.

- Даже так! - воскликнул я потрясенно.

- Именно так, - без тени сомнения подтвердил Шохичев и засмеялся довольно. - Знаете, какая во мне энергия! Когда мы уезжали с Севера сюда, в Вологду, а на Севере я очень хорошо зарабатывал, честно говоря, и жил на Севере ради длинного рубля, чего тут скрывать... Так вот, когда я уезжал в Вологду, все мои сотрудники говорили: «Ты там обнищаешь моментально, в трубу вылетишь. У тебя, говорили, есть деньги, купи на юге хороший дом и живи в удовольствие».

Но мы - люди вологодские, а родина милее любого рая. А что касается обнищания... Моя жена им так отвечала: «Моего Костю выкиньте на голые камни, через два часа поверните, так он с той стороны мхом уже обрастет. Мы не сможем жить плохо, где бы мы ни оказались!» И верно. Это вот геотропизм такой: как ни бросай зерно, все равно корень вниз пойдет, а колос - к солнцу.

Купеческий корень

...Деревенский снаружи дом Шохичева внутри более походил на дворянское или купеческое гнездо.

- Когда я купил этот дом, вот здесь была русская печь и занимала почти всю комнату, маленькие окна, низкий потолок. Печку выкинул, сделал камин. На Севере у нас везде камины. Я любитель старой мебели. Рояль Беккеровский из Ленинграда привез. А дочь у меня все время ругалась: «Папа, ты у нас какой-то недорезанный купец, мне стыдно привести своих ребят, у всех мебель хорошая, а у тебя одно старье!» А теперь-то она понимает, что к чему...

- А что все-таки насчет недорезанного купца-то, там есть какая-то в этом деле истина? - спросил я Шохичева, зная, что эта тема у него любимая.

- Можно ли моего деда назвать купцом? Он в старом Питере имел три трактира. Один трактир лично свой, а два других отдавал просто внаем, арендовали земляки. Дед жил не для того чтобы иметь много денег, у него был интерес, чтобы вокруг него крутились люди. Он любил, когда люди из уважения снимали шапку перед ним, большего-то интереса в жизни он не имел.

А когда дед собрался жениться, невеста, будущая бабка моя, поставила условия: «Купи земли у помещицы 150 десятин да 100 десятин лесу, дом поставь, тогда приезжай свататься. Не верю я, говорит, в твои трактиры».

К тому же дед еще и выпить любил, ну, трактирщик, так ясное дело. Дед условия выполнил, женился. Бабка в деревне осталась, а он в Питере за-правлял трактирами.

Да недолго: революция совершилась, всю посуду собрал да в деревню под Грязовец. С месяц пожил - затосковал. Не крестьянин, но очень ходовой был. Да при деньгах. И вот решил маслозавод построить, да не простой, а для импорта, за границу продавать дорогое масло. Он с крестьянами заключил договор, что они будут кормить коров только сеном, которое с пустошей. Почему?

Вот смотрите, мы говорим: «вологодское масло», а ведь никто понятия не имеет, что такое вологодское масло. Нет сейчас вологодского масла. Какое же вологодское масло, если мы кормим коров силосом.

Вологодское масло - это когда кормят корову сеном, в котором 300 разных трав находится. Это и технология получения масла совсем другая, все делалось вручную...

Вот деду, значит, пять деревень сдавали это молоко. Масло дед возил в Питер, специально нанимал мужиков, и те везли зимой обозом это масло.

Опять для чего? А для того чтобы мужикам дать какую-то копейку заработать. Только для этого. Вот опять пройдет год, дед считает - считает, а прибыли-то нет большой.

- А почему? Ведь масло-то на импорт!

- А потому, что он за молоко платил в полтора раза больше крестьянам, чтобы были заинтересованы, в долги очень много давал, и часто долги не получал.

- А какие это годы-то были?

- Это до 27-го года, я лично помню. Потом стали поговаривать, что богатых прижимать станут. А в Питере у деда уже было одиннадцать дочерей.

- Одиннадцать дочерей?!

- Одиннадцать дочерей и два сына!

- Он же жил в Питере, жена жила в Грязовецком районе, откуда же дети-то?

- Наездами, значит. Бабушка зимой приезжала в Питер, а летом - обязательно в деревню.

У одного костра

От стола мы переместились к камину. Шохичев советовал на огонь смотреть, полезно для нервной системы.

- Вот видите, здесь, у камина, можно погреть ноги. Это моя затея стариковская. Я на Севере любил вечером отдыхать у камина. Камин мне напоминает костер каторжный. Костры нас спасали от лютой стужи и от тоски.

Вот сейчас все говорят, что в концлагерях у Гитлера было плохо, а я скажу, что наши лагеря еще очко дадут гитлеровским лагерям. У камина я вспоминаю друзей своих по каторге. Я там таких людей встретил, что в простой жизни встретишь в редкость.

Там всех собрали, орешек к орешку. Кто там был: вся ленинская гвардия, петроградская, кто делал с Лениным революцию, кого не расстреляли, все были там у нас в лагере.

- А кого помните?

- Четвертый секретарь компартии в Германии, он у Ленина в эмиграции в Швейцарии брал уроки марксизма-ленинизма. Когда Гитлер пришел к власти, он бежал в Советский Союз, Сталин его посадил. Вот это был коммунист, это был марксист. Он виной всему ставил одного Сталина.

Над этими ярыми большевиками потешались потом бандеровцы: «А, гады, за что боролись, на то и напоролись...» Но они от своих убеждений не отказывались.

- Вас-то они не сделали марксистом?

- Нет, меня марксистом они не сделали, обида была очень большая. Меня ведь посадили всего за четыре слова.

Я был летчиком-штурмовиком, и вот, как мы вылетаем на фронт, перед нами комиссар эскадрильи зачитывает приказ номер 227.

- Знаменитый приказ Сталина «Ни шагу назад!»

- Совершенно верно. И вот к 44-му году этот приказ так навяз в зубах, что я вышел из строя и сказал: «Приказы читать - не приказы выполнять!» И к вечеру был уже в особом отделе.

Из лап особого отдела вызвать человека было невозможно, и чтобы меня не расстреляли (начальник штаба меня очень любил и комиссар полка), они меня разжаловали из лейтенантов до сержантов задним числом и передали в запасной полк.

Четыре следователя сменились, а четвертый, Назаров, сказал: «Парень, у тебе все равно выхода нет, давай подписывай, иначе тебя здесь заморят и забьют, а после, война уж к концу идет, разберутся, а сейчас некогда». Я и подписался.

Когда меня привезли в лагерь, там сидел прокурор Казахской ССР, 25 лет тянул. Ну, а я приехал во всей форме, только без погон, он и спрашивает: «А тебя, летун, за что посадили. Вроде война, нужный человек...» А я и говорю ему, что за четыре слова. И говорю, за какие. Он: «Ну ты и дурак!» А я: «Да почему дурак, что тут такого?» Прокурор: «Да разве можно у нас так говорить, да еще перед строем! Умные люди, когда зубы болят, в затылке дыру долбят и через ту дыру зуб вырывают, а ты рот открыл, да перед строем!»

Сидели, кроме ленинской гвардии, профессора и академики, композиторы и врачи. В 47-м году привезли даже аристократов. Сидел граф Алексей Александрович Хвостов, последний придворный царя. Он был ходячей русской энциклопедией.

Я с ним очень много говорил о Распутине. «Как же вы допустили, спрашивал я, чтобы такой мужлан у вас там верховодил?» Так он относил на женщин, княгинь и графинь, которых сволочами обзывал, что все это они морочили голову царю. И очень царицу он ненавидел: душой, мол, немка, и революция произошла потому, что государыня была такая.

А царя он любил, но, по его мнению, царь был слишком либеральным. Возьмите, если Ленин в Шушенском в ссылке получал как дворянин 25 рублей пособие, занимался охотой, писал, читал газеты, жил с женой, а корова в ту пору стоила 15 рублей. Тут можно революции делать. Вот Сталин этот опыт и учел, и так закрутил, только держись!

А вот дедушка мой, Иван Андреевич, первыми людьми в государстве считал купцов. Купцы - это основа жизни. Дворян страшно не любил и не любил царя за то, что тот давал очень большие привилегии дворянству - самому гнилому, по его мнению, сословию.

Рядом с нашей деревней было имение графа Геленд-шмитта. У графа было три сына. Все они жили в Питере и приезжали в свое имение на отдых. Прогуляются, денег нет. И он посылает своего управляющего к деду моему занять денег под проценты. Приезжает управляющий, а дед ему не дает. Пусть, говорит, сам граф пожалует.

«Ты что, - возмущается управляющий, - разве граф к мужику поедет брать в долг!» На что дед ему говорит: «Вот один граф у меня в этом кармане, другой граф - в этом, и в третьем - двое графьев. Если ему надо деньги - пускай придет и сам попросит у меня! И не Иваном меня зовет, а Иван Андреичем...»

Делать нечего, приезжает сам граф. А дед ему процент слишком большой заламывает.

- Как можно такой процент закладывать? Крестьянам-то и вовсе без процента даешь! - возмущается.

- Все равно пропьешь! А мужикам деньги для дела нужны.

После революции

- Отобрали у деда лес, землю, - продолжает свой рассказ Шохичев. - Бабка страдала, а дед посмеивался: «Вешаться, как Полинар, не стану». А когда черед маслозаводу пришел, сжег его тайком. Видимо, обида все-таки взяла.

Хотели было раскулачить, но вся округа восстала против: он нам всем помогал. И деда моего кулачение не тронуло. Правда, дом был хороший, со светелкой, под железной крышей, с часами (на всю деревню бой стоял) и термометрами. Дед все железо снял, часы, градусники, отвез в Грязовец какому-то мещанину. К 30-му году дом уже был дранкой покрыт, светелки не было.

А все равно умер дед от обиды. Были у него две лошади. Одна-то рабочая, а вторая, Воронуха, была на выезд. Эту лошадь дядя Илья, сын младший, привез с гражданской войны. Дядя Илья у нас воевал до 26-го года. Последний поход конницы Буденного был в Среднюю Азию, и когда они там уже басмачей добили, Буденный сказал, что все его бойцы поедут домой на конях.

И вот на этой-то Воронухе он и приехал с войны. В полной кавалеристской форме, с карабином, с шашкой, с наганом. Сдал он в военкомат только один карабин, наган спрятал и саблю на стену повесил. И как только праздник в деревне, хватается за саблю: «Изрублю в капусту!»

Бабушка, боясь, что спьяну натворит чего, призвала кузнеца: мол, переруби ты мне эту шашку пополам и сделай два косаря лучину щепать, а наган спрятала под крыльцо. Разоружила дядю.

...А Воронуха-то была очень хорошая кобылица. Дед так любил эту лошадь, что всегда к ней с сахаром ходил... Когда колхозы-то начались, все у них отобрали. Месяца три-четыре прошло, дед пришел на конский-то двор, а Воронуха-то и голову повесила. С того случая он заболел и умер в 64 года.

- Ну а вы-то чем в то время занимались? - спросил я Шохичева. - Вас-то Советская власть не обижала ведь.

- В 38-м году я уже учился в техникуме в Грязовце. В то время был призыв партии и правительства в авиацию. Страна должна была иметь 150 тысяч летчиков. И к нам приехала комиссия. Я ради интереса пошел. Физически я был развитый парень, ничего не скажешь. Ну и прошел.

...В 40-м году кончаю училище. Я любил заниматься изобретательством, и еще в училище стал работать над авиационным компрессором на двигатель. Конструкция у меня получилась очень хорошая. И меня направили с ней в округ, где я и встретился с нашим земляком Ильюшиным. Подошел ко мне, по голове потрепал и говорит: «У этого лейтенанта котелок варит. Вы его направьте учиться в авиатехническую академию, ему не место летать. У него очень цепкий ум».

А это был уже март 41-го. В 38-м году я ушел из дому девятнадцатилетним мальчиком, а явился я в свой родной Грязовец в 53-м году, уже весь седой, на 35-м году. Вот так.

Потаенное семя

Поговорили мы с Константином Александровичем о многом. И о прошлом и настоящем, о зловредной политике и беспределе чиновников, о земле и воле.

В свои восемьдесят три года Шохичев является главой крестьянского хозяйства, в котором 40 гектаров земли под сенокосами и картофелем, несколько коров, различная техника. В подчинении - жена, у которой энергии, как у малой атомной станции, семьи дочери и сына...

Все накопленные на Севере за многие годы деньги Шохичев вложил в это крестьянское хозяйство. И земля не дает ему стареть. Не до хворей, когда каждый день столько забот. И верит Шохичев в потаенное крестьянское семя, которое живет в каждом деревенском выходце. Придет срок, настанут лучшие времена, и дадут эти семена обильные всходы. Его же крестьянское семя покрепче остальных.

на фото: Несмотря на свои годы, Шохичев - глава крестьянского хозяйства, в котором 40 гектаров земли, несколько коров, техника...

3
0